Поезд остановился на станции Куйбышево за час до рассвета. Дарья стояла в тамбуре, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как за окном проплывают тёмные очертания знакомого полустанка — покосившийся дощатый навес, врытая в землю лавка, чёрная полоса леса на горизонте. Пахло отчего-то прелой листвой и мазутом, хотя осень ещё только набирала силу. Она сошла на пустую платформу и поёжилась. Шинель, выданная в госпитале, была на два размера больше, тяжёлая, чужая. Свою, простреленную и прожжённую, забрали ещё в марте, когда вытаскивали её, контуженную, из-под развалин тракторного завода...

Пётр Иванович Кушнир проснулся, как всегда, затемно. Не потому что надо было на работу — работы у него не было уже пятый год. А потому что привычка. Двадцать семь лет на пилораме — это в кровь въедается...