Неделю Тая прожила в избе Никифора, а всё оставалась в ней чужой, как этот стылый декабрьский холод, что стоял по углам и не выветривался. Вода в сенях по утрам замерзала в ведре коркой. Избу Тая изучила до последней щели: где дует, где тянет из-под пола, где на полатях теплее всего. Топить печь навострилась так, что к вечеру в горнице делалось жарко и ребята переставали шмыгать носами. А сама жила бочком: мамкин угол под образами обходила, как обещала, спала на лавке у печи, ела с краю из своей ложки, а Оксиньину, что Луша берегла завёрнутой в тряпицу, не трогала...