Хлеб он всё-таки принёс. Вернулся под утро, в начале шестого, когда за окном серело. Или около того, я на часы давно уже не глядела, ни к чему было. Не разделся, прошёл на кухню, положил на стол батон, прямо в целлофане, и целлофан ещё долго шуршал сам по себе, оседал. Сел напротив, руки на стол, и руки эти с ночной улицы были холодные, я увидела, даже не притронувшись. Сказал тихо, глухо, каким голосом говорят с виноватыми: Марин, мол, ты только выслушай, не заводись сразу. А я и не собиралась заводиться...

— Забирай эти бумажки и не мешай брату праздновать! Ты просто кассирша, а он бизнесмен... — Ты просто завидуешь, Лена. Завидуешь, что у Саши успешная жизнь, масштабные проекты, а ты так и осталась на кассе пикать штрихкодами. Эти слова мама произнесла тихо, но с такой ледяной уверенностью, что у меня перехватило дыхание. Она лежала на взбитых подушках, бледная, исхудавшая, и сжимала в сухих руках свою старую лакированную шкатулку. Ту самую, в которой всю жизнь хранила какие-то вырезки, пуговицы и документы...