Слово «дедушка», сорвавшееся с губ мальчика, повисло в воздухе кухни, хрупкое и невесомое, как пух одуванчика. И в следующее мгновение мир в этой коммуналке, годами державшийся на молчании и отчуждении, рухнул и пересобрался заново. Анна, застыв у порога, видела, как непробиваемая броня одиночества в глазах Тимофея Петровича дала трещину, и из-под неё хлынула такая бездонная, немедленная боль и нежность, что у неё самой перехватило дыхание. Это был не конец истории. Это было начало самой трудной битвы — битвы за то, чтобы склеить осколки одной семьи и дать им шанс снова стать целыми...

Я стоял у окна и смотрел, как ноябрьский дождь барабанит по стеклу. Вода стекала кривыми дорожками, размывая свет фонаря во дворе. В доме пахло борщом и сыростью — запах детства, который раньше успокаивал, а сейчас почему-то давил на грудь. — Валер, садись, поговорить надо, — мать вытирала руки о передник, не глядя на меня. Я сел за стол. Деревянная столешница была исцарапанная, с выжженным пятном от горячей кастрюли — я сам поставил её когда-то, лет пять назад. Не успел подхватить прихватку. — Что случилось? Мать налила чай в свою любимую кружку — с петухом на боку...