Слово «дедушка», сорвавшееся с губ мальчика, повисло в воздухе кухни, хрупкое и невесомое, как пух одуванчика. И в следующее мгновение мир в этой коммуналке, годами державшийся на молчании и отчуждении, рухнул и пересобрался заново. Анна, застыв у порога, видела, как непробиваемая броня одиночества в глазах Тимофея Петровича дала трещину, и из-под неё хлынула такая бездонная, немедленная боль и нежность, что у неё самой перехватило дыхание. Это был не конец истории. Это было начало самой трудной битвы — битвы за то, чтобы склеить осколки одной семьи и дать им шанс снова стать целыми...

Я увидела эту ручку первой. Обычная, дешёвая, чёрная — такие лежат в банках на цепочке, чтобы никто не унес. Только здесь она лежала на столе нотариуса, отдельно, аккуратно, как инструмент. И от этого выглядела почти торжественно. Как нож на кухне: вроде ничего особенного, но одним движением можно разделить жизнь на “до” и “после”. Нотариус — женщина лет пятидесяти с идеальной укладкой и голосом, которым говорят люди, давно привыкшие слушать чужие семейные драмы и никогда не давать им проникнуть под кожу — пролистнула документы и подняла на нас глаза...