— Марина, ты уже взрослая женщина, пора бы понимать простые вещи. Валентина Петровна стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, и её вязаная жилетка топорщилась на плечах, как будто и она была недовольна происходящим. У её ног ровным рядом выстроились чёрные строительные мешки, туго набитые и перевязанные бельевой верёвкой. Марина ещё не сняла куртку, ещё пахла типографской краской и вечерним холодом с улицы, а её жизнь уже была упакована и подписана, будто посылка на почту. — Что это, Валентина Петровна? — Твои вещи...

Свет в прихожей я не включала. Стояла в проёме кухни, опираясь плечом о косяк. В ладони холодил край столешницы. — Собирай свои вещи и проваливай. Слова вышли ровно, почти лениво. Он замер с наклонённой головой, одна рука на шнурке ботинка. Потом выпрямился. Не переспросил. Не сделал вид, что ослышался. Просто посмотрел на меня через полутьму — и в этом взгляде не было ни удивления, ни злости. Усталость? Расчёт? Я не успела понять, потому что он кивнул. — Хорошо. Одно слово. Без «ты с ума сошла», без «давай поговорим», без «объясни»...