Десять дней. Ровно десять дней остаётся до перемены с того рассвета, когда я откину завесу и Ольхов прочтёт новый список. Так велось до меня, так велю теперь я. И этим рассветом я стоял у доски, держал завесу за нижний край и не откидывал, хотя срок уже настал. Лист лежал у меня за пазухой, свёрнутый, тёплый от тела. Коллегия принесла его в ночь, как приносит всегда: стук в ставень, чужая рука в темноте, свёрток без слова и без лица. С этой минуты весь Ольхов ждал только одного моего движения. Откинуть полотно...

Список вывесили на рассвете, и к полудню я переписывал уже вторую деревню, а мел таял быстрее, чем строки ложились на бумагу. Огрызок у меня остался один на всю развозку. Я писал мелко, берёг его, и всё равно к обеду сводило пальцы, потому что список в эту сороковку вышел длинный, сорок одна строка. Сорок одна строка нового мира. Все сорок одну я должен был развезти по трём деревням за то, что оставалось от десяти дней, а одной рукой, одним огрызком, за десять дней сорок одну строку в три конца не донесёшь...