Резинка шла по бумаге мягко, и чужая карандашная птичка на полях таяла, будто её там и не было. Ефимия Афанасьевна сдула крошки в ладонь, ссыпала в блюдце и перевернула лист. В нотах чужой руке не место. Кто-то полвека назад наставил тут своих значков, значки эти давно ничего не говорили никому, кроме той самой руки, а петь по ним предстояло живым людям в субботу. Коробки стояли на столе с утра, пахли пылью и чуть-чуть мышью, и бумаги в них хватило бы протопить печь до Нового года. В субботу клубу семьдесят лет...