Кошелёк лежал на тумбочке в прихожей. Коричневый, потёртый на сгибе, с молнией, которую приходилось дёргать дважды, прежде чем она поддавалась. Кирилл подарил его Дарье на первую годовщину, и с тех пор она не меняла: привыкла к запаху старой кожи, к тому, как он ложится в ладонь, к слегка разошедшемуся шву у правого края. В то утро в кошельке лежали четыре тысячи. Двумя купюрами по две. Дарья помнила точно, потому что накануне разменяла пятитысячную в аптеке и сдачу сложила аккуратно, уголок к уголку...

– Что ты сказал? – спросила Инга. Сердце сжалось, но не от боли, как бывало раньше, а от странной, почти холодной ясности. Андрей стоял у окна, заложив руки за спину. Его лицо было красным от гнева, в глазах блестела привычная уверенность человека, который всегда считал себя правым. Высокий, подтянутый, в дорогой рубашке, которую она когда-то сама выбирала в магазине. Пятнадцать лет брака – и вот он смотрит на неё как на чужую. – Ты слышала, – отрезал он, не поворачиваясь. – Я больше не могу так жить...