Лариса стояла в дверях спальни, скрестив руки на груди, и с искренним, сыновним укором разглядывала мать. В ее голосе не было неприкрытой злобы — лишь та привычная, тягучая снисходительность, с которой обычно разговаривают с неразумными детьми или выжившими из ума родственниками. — А по-моему, фасон очень даже славный, — тихо ответила Вера Павловна, не оборачиваясь. Она аккуратно поправила воротник небесно-лазурного льняного пальто перед старым овальным трюмо. — И цвет свежий. Не серый. — Мама, тебе...