– Оленька, ты край-то не обрезай, люблю поджаристую корочку, – Валентина Ивановна поправила указательным пальцем съехавшие на переносицу очки в тяжелой роговой оправе. Она пододвинула ко мне десертную тарелочку с выцветшей перламутровой глазурью и потертой золотой каемкой. Под ногтями у нее, несмотря на тщательное мытье, въелась темная полоска земли, с утра она возилась с рассадой перцев на балконе. Пахло от нее привычно: сердечными каплями, хозяйственным мылом и чем-то неуловимо-пыльным, стариковским...

– Алён, я не ослышался? – Глеб отодвинул чашку с недопитым латте так резко, что немного пролил на блюдце, и уставился на неё поверх очков в тонкой золотистой оправе. – Ты серьёзно сейчас говоришь? Беременна? От меня? Алёна спокойно смотрела, как он занервничал. Ей даже немного смешно стало от того, как быстро слетела с него уверенная в себе оболочка сорокапятилетнего успешного архитектора, обнажив растерянного мальчишку, который совершенно не знает, куда девать руки и как строить фразы. – От тебя, Глеб, от тебя, – она отпила свой капучино...