Тётя Галина сказала это между блинами и киселём, тем же ровным голосом, каким минуту назад просила подвинуть к ней сметану: — Мамкин дом отдашь брату, тебе и в городе хорошо! Никто за столом не поперхнулся. Соседка с краю кивнула в свою тарелку. Мамина двоюродная сестра вздохнула так, будто речь шла о давно решённом и только теперь сказанном вслух. Жена Тихона потянулась за хлебом. Сам Тихон сидел у окна, на мамином месте, откуда видно калитку, и смотрел на меня, как смотрят на человека, который вот-вот достанет ручку...

Мне пятьдесят восемь лет, я работаю кондитером в пекарне, встаю в три ночи и к двум часам дня уже ничего не чувствую в ногах. В тот августовский день я зашла к маме по дороге со смены, с коробкой эклеров, которые не прошли по весу и в магазин не пошли. Ключ у меня свой. Я открыла дверь, и из кухни донёсся мужской голос, уверенный, как у диктора. За маминым столом сидел человек лет сорока, в светлой рубашке, с кожаной папкой на коленях. Мама, Ефимия Андреевна, сидела напротив, маленькая, в халате, и мяла в пальцах уголок клеёнки...