Телефон зазвонил в половину седьмого утра. Я уже сидела в Камри с термосом кофе, готовилась к смене. На экране высветилось имя: «Люда». Сбросила. Через десять секунд повторился звонок. Снова сбросила. На третий раз взяла трубку, зная, что сестра не отстанет. — Что? — выдохнула я в трубку. — Галка, ты где? Людмила говорила так, будто каждое слово давалось с трудом. Натянутость сквозила в интонации, словно струна вот-вот лопнет. — На работе. В смысле, еду на работу. — Приезжай к маме. Срочно. Нам надо поговорить...

За двадцать семь лет работы в новгородском музее-заповеднике я привыкла доверять только шифрам, инвентарным описям и несгораемым сейфам с двойными сувальдными замками. Моя повседневная жизнь подчинялась строгому ритму: белые нитяные перчатки из некрашеного хлопка, плотные картонные папки бескислотного хранения, запах старинного сукна, кованого железа и сухой известковой пыли. В фондохранилище нет места предположениям. Каждая берестяная грамота, найденная на Троицком раскопе, имеет свой уникальный полевой номер, точный топографический план залегания и подпись начальника экспедиции...