— Леночка, мы тут с отроковицей моей, со Светланой, думу думали и порешили: негоже вашим хоромам в Заречье без хозяйского глаза впустую стыть! — провозгласила Тамара Игнатьевна, важно складывая руки на обширном животе, обтянутом трикотажем с люрексом. — С сего дня мы там промысел зачинаем. Благословляй, невестка, да отпирай ворота! — Какой ещё промысел, Тамара Игнатьевна? — я отложила садовые ножницы, которыми подрезала сухие стебли пионов. — Соболей бить пойдёте или сразу челобитную воеводе подадите?...

... Первые три года не было ничего, кроме травы. Когда брать: какую — до рассвета, по росе, какую — в самый полдень, а какую — только после заката, потому что дневной сбор её мёртв. Где брать, у какой воды, на какую луну; что сушить в тени, что на солнце; что режется ножом с белым черенком, а к чему нож не подносят вовсе, а рвут левой рукой, отвернувшись. Груша училась так, как училась всему в своей жизни, — молча, с одного раза, — и к тринадцати годам знала зелёный мир вокруг избы, как знают избу: на ощупь, в темноте...