Дождь барабанил по панорамным окнам элитной высотки так, словно пытался смыть с Москвы всю накопившуюся за день грязь. Максим прислонился лбом к холодному стеклу лифта, наблюдая, как цифры этажей лениво сменяют друг друга: двадцать три, двадцать четыре… Ему было тридцать пять. В этом возрасте мужчины обычно чувствуют себя хозяевами жизни, особенно если у них, как у Максима, есть свой бизнес, красавица-жена Лена и квартира, ипотеку за которую он закрыл буквально полгода назад. Но сегодня он чувствовал себя выжатым лимоном...

Провинциальное утро пахнет сразу всем: вчерашним жареным луком из подъезда, сырым асфальтом после ночного дождя и чем‑то сгоревшим от соседей. Наш двор — как общая кухня: все давно знают, кто с кем поссорился, у кого сын вернулся, а у кого опять не нашлось денег на квартплату. И про меня тоже все знают: если в доме кто‑то вдруг «выкрутится», значит, Марина снова принесла зарплату. Я шла к остановке с чемоданом, который стыдливо грохотал по разбитым плиткам, и ловила на себе знакомые взгляды. Соседка тётя Лида, выгуливающая тощую собачку, едва не свернула шею, разглядывая мой чемодан...