Кухня Анны Павловны всегда пахла одинаково: дорогим сортом чая с бергамотом и едва уловимым ароматом воска, которым она собственноручно натирала антикварный буфет. В этом доме всё имело свою цену, свою историю и своё строго отведенное место. Марина, стоявшая у окна, чувствовала себя здесь лишним предметом интерьера — чем-то вроде дешевой пластиковой икебаны, которую по ошибке поставили рядом с венецианским стеклом. — Ты должна понимать, деточка, — голос Анны Павловны был паточно-сладким, но в его глубине позвякивали льдинки...

Воздух в гостиной казался наэлектризованным, густым и липким, как патока. В нем еще витал аромат моего любимого жасминового чая и чего-то чужого — резкого, приторного парфюма с нотами пачули, который я никогда бы не купила. Я стояла в дверях, сжимая в руке ключи. Металл больно впивался в ладонь, но эта физическая боль была единственным, что удерживало меня от того, чтобы не осесть на пол. Они сидели на диване — моем любимом вельветовом диване горчичного цвета, который мы с Марком выбирали три месяца, споря о правильном оттенке «осени»...

Дверь в квартиру свекрови была приоткрыта. Надя замерла на площадке, поправляя пакет с тортом, который норовил выскользнуть из мокрых рук. Она приехала на полчаса раньше — хотела помочь Галине Степановне накрыть на стол к юбилею, надеялась угодить...