Провод дрожал в руках, как живой. Не от ветра — в блиндаже было тихо, а от того, что руки сами дрожали. Катя Смолина прижимала трубку к уху и слушала. Слушала так, как не слушала ни разу за все четырнадцать месяцев войны. Она знала этот голос. Не по позывному, не по интонации военного доклада. Она знала его по тому, как он тянул гласные, как проглатывал окончания, как на выдохе делал паузу перед каждой цифрой. Так говорил только один человек на свете. Так говорил Лёша. Её брат. Старший. Пропавший без вести в октябре...

Игорь вошел в квартиру в четыре утра, и Лера услышала, как он долго возится с замком. Потом коридор, шорох куртки, звук холодильника. Она лежала на боку, лицом к стене, и слушала, как он наливает воду из фильтра, как ставит стакан на столешницу и как идет в ванную. Телефон на тумбочке показывал четыре двенадцать. Она не спала с половины первого. Сначала набирала его номер, потом перестала, потом снова набирала. Телефон был выключен. Не занят, не на беззвучном, а именно выключен, с этим ровным женским голосом: абонент недоступен...