Восемь лет она не прикасалась к чужим бедам. В деревне знали твёрдо: к старой Завьяловой ходить бесполезно — дверь не откроет, отвара не даст, даже слушать не станет. Её клятва больше никогда не лечить людей была выкована из тяжёлой вины и запечатана в одиноком доме, пропахшем сухими травами, пчелиным воском и глухой тишиной. Она искренне верила, что прошлое надёжно похоронено, а дар навсегда уснул. Но этот ночной стук разорвал монотонный шум осеннего дождя в клочья. Это не была обычная просьба соседей...

- Котёнок, ну не дуйся. Приеду в воскресенье, и сразу к тебе. Обещаю. Голос доносился из-за приоткрытой двери кабинета. Низкий, бархатный, с той особенной интонацией, которую я знала двадцать пять лет. Именно этим голосом он когда-то читал мне вслух Бунина, именно им произносил «люблю» - медленно, словно пробуя слово на вес. Я стояла в коридоре в хлопковых носках, со стаканом тёплого молока в руке, и не понимала, что происходит. Было начало второго ночи. Я не спала из-за духоты, вышла на кухню. - Ну и пусть...