— Ты снял с моего счёта четыре миллиона на дачу для твоей мамы?! — голос у меня сорвался так, будто внутри что-то резко перерезали. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Геннадий не сразу поднял глаза. Сначала он аккуратно поставил ключи в блюдце у входа — привычка, как у мальчика из правильной семьи, которого с детства учили «в доме порядок». Потом снял куртку, повесил её так ровно, будто вешал не куртку, а оправдание. И только потом посмотрел на меня. — Люда… не начинай. Давай спокойно. — Спокойно? — я ткнула пальцем в распечатку из банка на журнальном столике...

Всю дорогу от автобусной остановки до подъезда невестки Ангелина Петровна шла медленно, степенно, прижимая к груди старую сумку с потёртыми ручками и мысленно прокручивая будущий разговор, словно репетируя роль в пьесе, которую знала наизусть. Слова сами складывались в голове — острые, точные, с той безупречной справедливостью, которая бывает у людей, уверенных, что поступают правильно. Она заранее представляла, как Нина откроет дверь: глаза потуплены, губы дрожат, виноватое лицо, будто школьница перед строгой учительницей...