Москву Люба помнила совсем не такой. Как же быстро всё изменилось – и улицы, и лица людей, торопливо бегущих по делам, казалось, что даже небо стало другим – серым и неприветливым. Чуть не на каждом шагу что-то продавали, или стоял ларёк, или образовался стихийный рынок, где люди продавали что-то прямо из рук. - Девушка! Берите, шапка очень хорошая! – женщина в сером пальто чуть не в лицо Любе сунула норковую шапку, - Свою продаю, один сезон только носила, берите! Я недорого отдам! - Спасибо, мне не нужна шапка, - Люба была немного даже напугана происходящим...

Ветер в тот день дул не с севера, как обычно в феврале, а с востока. Гнилой, сырой, пробирающий до самой печенки. Он не морозил, а именно выстуживал, забираясь под старый подбитый овчиной бушлат и, казалось, ворошил там внутри старые, давно забытые обиды. Матвей Захарович остановился, опираясь на лыжную палку и прислушался. Тайга шумела. Верхушки вековых кедров, тяжелые от снега, скрипели, словно жаловались друг другу на бесконечную зиму 1996 года. Этот год вообще начался паскудно. Пенсию задерживали третий месяц, в Сельпо привозили только хлеб да спирт-рояль...