— Этой бурдой только свиней кормить, позорище безрукое! — Римма Вадимовна с размаху перевернула пятилитровую фарфоровую супницу над глубокой раковиной из нержавеющей стали. Прозрачный золотистый бульон хлынул в сток, ошпарив металл и паря свежим тимьяном. Стеклянные перегородки открытой кухни вздрогнули. В зале мгновенно смолкли тосты. Пятьдесят человек уставились на свекровь. Муж Захар, стоявший у барной стойки с бокалом виски, коротко и пьяно хохотнул: — Мама дело говорит, Яна! Сварганила какую-то пресную водичку без единой капли зажарки...

Сумка с больничными вещами потянула плечо вниз, задев косяк. В прихожей пахло дешёвым чаем с бергамотом и чужой пылью. На линолеуме, перегораживая проход в гостиную, выстроились три клетчатых баула и два моих чемодана с сорванными бирками. Рядом, прямо на обувной полке, валялся дедов латунный рожок с головой ястреба на рукояти — им небрежно прижали мусорный пакет с моими демисезонными сапогами. — Зачем сумки выставили? — спросила я, не разуваясь. Из кухни выплыла Глафира Петровна. На ней был махровый...