Тамара Николаевна, а для своих просто Тома, сидела на продавленном диване в зале, машинально перебирая пальцами плед, и смотрела на свою дочь Веронику так, будто видела ее впервые. Не девочку с косичками, которой она завязывала банты к первому классу, а жесткую молодую женщину, которая только что буднично, перекроила всю ее оставшуюся жизнь, как перекраивают старое платье. — Мам, ты меня, конечно, извини, но я тебе не Господь Бог и не собес, чтобы разруливать то, что вы там в девяносто седьмом...