— Бабушка, смотри! Это мы на море едем, а это дельфин, он улыбается! Аня прижимала рисунок к груди обеими руками, будто боялась, что ветром сдует. Валентина Павловна присела, взяла листок, повертела. — Красивый дельфин, Анечка. А это кто рядом — папа? — Да! А это мама. А это я. Видишь, у меня купальник розовый. — Вижу, вижу, — Валентина Павловна улыбнулась внучке и выпрямилась. Улыбка осталась на губах, но из глаз ушла — как вода из треснувшего стакана. Света стояла у плиты, помешивала суп. Мать приехала с двумя пакетами: картошка, курица, молоко, пачка гречки, банка тушёнки...

- Это вы о чем говорите? Об убийстве москвичей? Или о давних делах? - спросила я, стараясь не смотреть на ногу Хадко. Охотник молча смотрел на меня, что-то решая для себя. Вместо него заговорил Саша: - Там у Астафьева в снегоходе я аптечку видел, пойду принесу, - Каюмов дернулся, то ли от боли, то ли от произнесенной фамилии Астафьева. - Может, там обезболивающие есть. А ты, Хадко, решай, но я тебе точно говорю, если не ампутировать ногу, заражение организма тебя убьет. Я не представляла, как можно ампутировать ногу в этой избушке, без анестезии и стерильных условий...