– Зина, ну ты же умная женщина. Подпиши, не читай. Там всё по-семейному. Глафира положила передо мной два листа, прижатых сверху её сухой ладонью. Бумага была тёплой от её руки. За окном кухни падал редкий снег, чайник на плите только-только зашумел, а я стояла с полотенцем через плечо и смотрела на эти листы, как смотрят на чужую собаку – вроде и тихая, а зубы есть. – Что это, Глафира Петровна? – Формальность. Лёнина мать о вас же забочусь. Подпиши вот тут, внизу, и забудем. Тринадцать лет. Тринадцать лет одно и то же, только обёртки разные...

В четвёртом классе Наташа Кирсанова ещё не умела отличать смешное от жестокого. Её любили взрослые. Учительница называла её Наташенькой, девочки хотели сидеть с ней за одной партой, мальчики то дразнили, то пытались носить её портфель. У Наташи были ровные косы, красивое пальто, пенал с блестящими наклейками и отец, который мог появиться в школе посреди дня, если дочь забыла форму на физкультуру или сказала утром, что у неё болит горло. Отец был большой, широкоплечий, с быстрым сердитым взглядом...