Это дело я не закрывал двадцать лет. Не потому что не мог — мог. У меня лежала папка, и в ней были все три акта, все три заключения судмедэкспертов, три карты, три набора фотографий с мест. Технически — закрыто. Подписано. Сдано в архив под грифом, который потом несколько раз меняли, пока он не стал бессмысленным. Я не закрывал его внутри себя. Это разные вещи. Архивная папка может быть сшита суровой ниткой и проштампована, а человек, который её вёл, может всё равно каждое утро в шестьдесят третьем году вставать и думать про ноябрь сорок третьего...

Это дело в архивах Лефортовской тюрьмы числится закрытым. По нему проходит одна фамилия, одна графа в журнале посещений и одна короткая справка о смерти подследственной от острой сердечной недостаточности. Бумаги аккуратные, подшивка ровная, печать на месте. Если поднять папку и пролистать её сегодня, ничего особенного не обнаружится. Дело как дело. Каратель сорок третьего года, опознанный спустя три года тишины, очная ставка, признание, приговор. Всё по уставу. Только подполковник Громов знал, что в этой папке нет ни одной правдивой страницы...