Записка пролежала в кармане старого драпового пальто ровно год. Пётр Николаевич нащупал её случайно, когда искал футляр от очков, и замер посреди комнаты, будто его окликнули по имени из далёкого прошлого. Бумажка была сложена вчетверо, истёрлась на сгибах до мягкости ткани. Он развернул её, хотя помнил каждое слово наизусть. «Хочу вернуться в семью». Четыре слова, написанные ровным учительским почерком. Прошлогоднее желание, которое он снял с ёлки тайком от всех, когда праздник закончился, а чудо так и не произошло...

Тётя Люба позвонила в среду перед обедом. — Ир, ты дома? Олежек звонил. Говорит, доля у него тут тоже есть. Вы уж подвиньтесь как-нибудь, он на днях приедет. Ирина отставила чайник и молчала секунд пять. Потом спросила, какая доля. — Ну как какая. Мамин же дом. Он там тоже прописан был, ещё пацаном. Двадцать пять лет назад, в две тысячи первом, Ирина въехала в этот дом женой Сергея. Приватизирована она была ещё раньше, в девяносто восьмом, на троих: на Валентину Петровну, на Сергея и на тринадцатилетнего Олега...