Это был типичный питерский двор-колодец, где эхо разносило каждый звук, даже тяжелый вздох Ольги. Она стояла у окна своей кухни-студии, крошечной, как купе поезда, и смотрела на серое небо, натянутое между крышами, как старая простыня. В руке женщина сжимала телефон, экран которого все еще светился после разговора с матерью. — Оля, ну что ты кипятишься? — голос матери, Валентины Петровны, казалось, все еще звенел в ушах, тонкий и требовательный, как комариный писк. — Мы же твои родители. У нас пенсии маленькие, сами знаешь...

Чемодан не хотел закрываться. Таня надавила коленом на крышку, дёрнула молнию — и та наконец поддалась, зашипев, будто соглашаясь с её злостью против воли. — Ты серьёзно? — Витя стоял в дверях спальни, скрестив руки на груди, и смотрел на неё так, словно видел впервые. — Таня, у нас тут мама. Она приехала повидать Соню. А ты чемоданы собираешь, как будто у нас пожар. — У нас не пожар, — сказала она, не поднимая головы. — У нас просто твоя мама снова в моей квартире учит меня, как варить борщ, как одевать ребёнка и как разговаривать с собственным мужем...