Старый дом за свои восемьдесят лет повидал всякое, но такого – никогда. Я стояла, прижимая к груди жесткое вафельное полотенце с выцветшими красными петухами. Сквозь щель в рассохшейся дверной коробке тянуло сквозняком, и я смотрела, как на крашеных половицах растут горы набитых 120-литровых черных мусорных мешков. Рядом с ними стояла Алена – жена моего тридцатилетнего сына Вити. На ней было кипенно-белое объемное худи, от которого даже сюда, в сени, долетал шлейф тяжелого парфюма: перец, табак и что-то аптечное...

Следующие три дня Художников приходил к Лунтику с точностью, которой могли бы позавидовать даже военные. Ровно в десять утра в коридоре раздавались его размеренные шаги, затем тихо открывалась дверь палаты, и Сергей Леонидович, неизменно здороваясь, занимал своё место рядом с койкой. Для ребёнка, у которого весь мир в какой-то момент перестал быть предсказуемым, из-за чего был отвергнут и отодвинут за невидимую и почти непроницаемую стену, постоянство имело особое значение. Художников понимал это слишком хорошо...