В трубке дышали. На заднем плане размеренно щелкал маятник часов, и Прокопчук поймал себя на том, что там, вероятно, напольная громадина в виде деревянной башни с резьбой, – генерал-майор Небогатов, насколько его знал Ренат Евграфович, всегда любил пышную роскошь, причём даже в собственном кабинете. – Что значит «пропал»? – недовольно поинтересовался покровитель. – У вас там что за бардак такой? Офицеры каждый день, что ли, пропадают? – Ушёл или уехал. Вещей нет, койка заправлена, тумбочка пустая...

Что значит, не будешь давать нам деньги? Мать переспросила так, будто я произнесла что-то на чужом языке. Ложка в её руке остановилась над тарелкой с борщом, и я впервые за много лет увидела, какие у неё светлые, почти прозрачные глаза. Я сидела на табуретке у окна, потому что стулья заняли все остальные. Передо мной лежала липкая клеёнка с вытертыми розами, и палец сам собой прилип к ней, когда я попыталась пошевелиться. Было пятнадцатое марта две тысячи двадцать шестого года, воскресенье, половина второго дня...