Можно ли помыслить такую красоту, которая, будучи явленной во всей своей чувственной, почти осязаемой полноте — в изгибе шеи, в мерцании взгляда, в той особой, неуловимой пластике, что заставляет мужской мир терять рассудок и погружаться в хаос, — одновременно оказывается и величайшим даром, и страшнейшим проклятием? Можно ли вообразить, что женщина, чья улыбка обещает райское блаженство, на деле открывает врата в бездну, и не потому, что она зла или коварна по своей природе, а потому, что такова...