— Ирина, ты стирала мой серый пиджак? — Ой, Наташенька, да, я решила помочь, он в корзине для белья лежал, подумала, дай-ка заодно постираю, чего машинку гонять полупустую… — Я же просила не трогать мои вещи. Ты поставила режим «хлопок шестьдесят градусов»? — Так а что такого? Там вроде пятнышко было под воротничком, я и решила погорячее, чтобы получше отстиралось. Ты чего так смотришь? Что случилось-то? — Пиджак сел. Вот здесь, видишь? Рукава стали чуть ниже локтя, хотя были длинные, по косточке...

— Свои люди, Лена. Свои. Виталику горит, а у тебя на книжке лежат без дела. Любовь Петровна сказала это не громко. Сказала мягко, с придыханием, как говорят про покойников. Сложила руки на коленях поверх вытертой сумочки и посмотрела на невестку влажными глазами. Лена поставила пакет с продуктами на табурет в прихожей. Не разулась ещё. Только что с работы — три часа над квартальной отчётностью, глаза песком засыпаны. — Откуда вы знаете, что у меня на книжке лежит? В кухне их питерской двушки на Гражданке пахло валидолом и подгоревшей кашей...