Спица дрожала над пламенем конфорки. Илья держал её на весу. Вторая рука лежала на краю стола — не опиралась, а именно лежала, тяжело, как чужая вещь. На клеёнке в выцветших подсолнухах лежал младенец. Синий. Не бледный, не серый — синий, цвета вечернего снега. И грудка его поднималась редко, толчками, будто кто-то невидимый нехотя качал крохотные мехи. Между спицей и ребёнком — полметра. Между Ильёй и тюрьмой — одно движение руки. Он это понимал так же ясно, как понимал, что счёт идёт уже не на минуты...