Телефон зазвонил, когда я наконец присела на табурет в кухне, прижимая к ладоням кружку горячего чая. За окном сгустились сумерки, стекло побелело от инея, в раковине уныло стояла гора невыбранной посуды. Я ухватила трубку на третьем гудке, ещё надеясь, что это Андрей. — Марина, — голос Нины Петровны был сухим, как старое полотенце. — Готовить угощение завтра будешь ты. Пусть явишься ровно к семи утра. Поняла? Она даже не поздоровалась. Ни слова о том, что я, возможно, только с работы, что ноги гудят, что глаза слипаются...

Я тогда сидела на кухне, на стуле с проваленной серединой, и смотрела в мутное окно. Серое небо висело так низко, что казалось, если открыть раму, оно ввалится в нашу тесную кухню вместе с холодным воздухом и пылью с дороги. На подоконнике остывал чайник, пахло вчерашней жареной картошкой и чем‑то сыроватым от мокрых Таниных ботинок в прихожей. Сергей шуршал по столу конвертами с квитанциями, как будто колоду карт тасовал. Я уже знала наизусть эти цифры, хотя и старалась в них не вглядываться. Квартплата, свет, кружки Таниным ученикам по музыке, мой взнос в профсоюз...