Он сказал это между делом, даже не отрывая взгляда от экрана: — Ты зарабатываешь больше, поэтому и продукты покупаешь. Это справедливо. Справедливо. Слово повисло в комнате, как пар над кастрюлей, только ещё более удушающе. Я стояла в дверях, обняв руками тяжёлые сумки, чувствуя, как пластмассовые ручки режут пальцы. На полу — старый линолеум с трещинками, в углу — его любимое кресло, в котором уже продавилась спинка. Он полулежал в нём, прижав к груди чёрный пульт, и громко щёлкал кнопками, пока на экране мелькали его танки, чужие города и чужие победы...

Я тогда сидела на кухне, на стуле с проваленной серединой, и смотрела в мутное окно. Серое небо висело так низко, что казалось, если открыть раму, оно ввалится в нашу тесную кухню вместе с холодным воздухом и пылью с дороги. На подоконнике остывал чайник, пахло вчерашней жареной картошкой и чем‑то сыроватым от мокрых Таниных ботинок в прихожей. Сергей шуршал по столу конвертами с квитанциями, как будто колоду карт тасовал. Я уже знала наизусть эти цифры, хотя и старалась в них не вглядываться. Квартплата, свет, кружки Таниным ученикам по музыке, мой взнос в профсоюз...