Окна в квартире выходили во двор-колодец, и солнце здесь было редким гостем, но Марина к этому привыкла. За девятнадцать лет совместной жизни с Виталиком она привыкла ко многому. К тому, что вечера проходят перед телевизором, к тому, что зарплата у него серая, нестабильная, но всегда есть на бутылку и сигареты, а главное — к тому, что в доме все, что может сломаться, ломается безвозвратно, если за дело берется муж. — Вить, у нас унитаз опять течет, — как-то утром сказала Марина, выглядывая из ванной...

Ветер в тот день дул не с севера, как обычно в феврале, а с востока. Гнилой, сырой, пробирающий до самой печенки. Он не морозил, а именно выстуживал, забираясь под старый подбитый овчиной бушлат и, казалось, ворошил там внутри старые, давно забытые обиды. Матвей Захарович остановился, опираясь на лыжную палку и прислушался. Тайга шумела. Верхушки вековых кедров, тяжелые от снега, скрипели, словно жаловались друг другу на бесконечную зиму 1996 года. Этот год вообще начался паскудно. Пенсию задерживали третий месяц, в Сельпо привозили только хлеб да спирт-рояль...