Раиса Фёдоровна позвонила в дверь в субботу утром, когда я сачком вылавливала гуппи из аквариума в трёхлитровую банку. На пороге она держала фотографию, повернув её к себе изображением, и не отдавала, пока я не вытерла пальцы о фартук. – Ты только при мне не смотри, Лида, – сказала она. – Мне восемьдесят один год, я чужие слёзы уже не выдерживаю. – Какие слёзы? – А это ты сама решишь. Она переступила порог без приглашения, как делала всегда, и села на табуретку в прихожей. От её пальто пахло нафталином и жареным луком, будто она собиралась в дорогу прямо от плиты...

В воскресенье Соня вернулась от бабушки на час раньше обычного и без пакета с пирожками. Обычно пакет появлялся первым. Соня входила, ставила его на табуретку в коридоре и уже из ванной кричала, что с капустой мне, а с яйцом она сама. Любовь Андреевна пекла по субботам, и за три года эти пирожки стали в нашей съёмной двушке чем-то вроде квитанции: внучка была, внучку накормили, внучку вернули. В этот раз табуретка осталась пустой. Соня разулась, повесила куртку на свой крючок и ушла в комнату, не включив свет...