Скрип тростникового пера о плотную бумагу казался в этой гробовой тишине скрежетом пилы. Кади Хюсрев-бей медленно, точно взвешивая каждое движение, обмакнул калям в глубокую бронзовую чернильницу. Старый зал суда у пристани Эминёню едва спасал от полуденного зноя; из открытых окон тянуло йодистой прохладой Босфора, криками портовых чаек и неистребимым запахом залежалой бумажной пыли. На чистых циновках, устилавших пол, замерли десятки людей. Все взгляды были прикованы к середине зала, куда трое братьев только что грубо вытолкнули молодого парня...