— Пятнадцать лет он со мной не разговаривал, я была для него — первый враг, с мамой он тоже не общался почти, но… мать — есть мама, — рассказывает Ангелина. — И что теперь? — А теперь мама говорит мне о том, что она передумала на меня дарственную делать, мол, ей сыночка надо не оставить без крыши над головой. А она была у него, эта крыша! Только он всё профукал, зато ведь своим умом жил… — Но ведь можно просто оформить право пожизненного проживания, если на то уж пошло, — предлагает подруга. — А...

— Тёть, я еду. Поезд в десять. Будь дома. — Я никуда. Я всю ночь думала. Я тебе скажу. Зоя положила телефон в карман плаща. Электричка двигалась к Истре по серой летней дороге, за окном тянулись дачные посёлки, заборы, бельё на верёвках, женщины с лейками. На коленях у Зои лежали четыре конверта: 1965, 1972, 1980, 1985. Она смотрела на них и не открывала. Хотела, чтобы тётка увидела сама. В электричке Зоя думала о бабе Тоне. Не об Антонине Семёновне Мокеевой, перехватчице писем, двадцать лет молчавшей...