Прихожая встретила Андрея привычным запахом лавандового кондиционера и едва уловимым ароматом запеченной рыбы — Лариса всегда готовила что-то особенное к его возвращению. Он вошел шумно, бросил тяжелый кожаный кейс на пуфик и привычным жестом потянулся, чтобы обнять жену. Лариса замерла в его объятиях, уткнувшись носом в жесткую ткань пальто. Запах... Он пах холодным ветром, дорогим табаком и чем-то еще — чужим, стерильным, как в операционной или очень дорогом бутике. Но когда она отстранилась, чтобы поправить его воротник, ее взгляд упал на его левую руку...

Я стояла перед домом с телефоном в руке и думала – ну вот, мне двадцать девять. Взрослый человек. Архивариус, плачу налоги, умею варить борщ и разбираюсь в довоенных документах лучше, чем в собственной личной жизни. А левую стену родного дома так ни разу и не сфотографировала. Пятнадцать лет. Мама запрещала снимать эту сторону. Ни на телефон, ни на фотоаппарат, ни на планшет – хотя планшет у нас появился только в восемнадцатом году, и мама почему-то сразу уточнила: левую стену не снимать. Будто мы только об этом и мечтали...