Баян был старый, перламутровый, с потертыми кнопками и трещиной на мехах — заклеенной изолентой еще при Хрущеве. Корпус потемнел от времени, лак облез по углам, а на правой стороне остался след от папиросы: отец когда-то задумался, заигрался — и прожег. Звали его просто Баян, потому что Семен Павлович иначе не говорил: не «инструмент», не «гармонь», а именно так, с большой буквы, как имя. Отец на нем играл, дед играл, и он будет — пока пальцы гнутся, пока дыхание есть. Играл Семен Павлович каждый вечер...