Февраль в провинциальном городке N. всегда пах залежалым снегом и безнадежностью. Иван Ильич прижал ладонь к оконному стеклу, пытаясь отогреть пятачок, чтобы взглянуть на улицу. Стекло в старой «сталинке» было тонким, зябким, как и сама жизнь старика. На кухонном столе, покрытом клеенкой с облезлыми ромашками, лежали две таблетки — розовая и белая. Его ежедневный ритуал выживания. — Ну что, старый, пора? — проскрипел он сам себе. Голос Ивана Ильича давно стал сухим, как осенняя листва. Он не говорил ни с кем, кроме кассирши в «Пятерочке» и телевизора, который работал только ради шума...