Корзинка в моих руках шевельнулась, и я прижала её к груди, чтобы не слышно было возни под клетчатой тканью. На лестничной площадке пахло маминым пирогом с капустой, а из квартиры уже доносился голос дяди Паши, который всегда говорит так, будто стоит на другом берегу реки. Я позвонила в дверь локтем. Руки были заняты. Мама открыла в синем платье, которое надевала только на похороны и на свадьбы, и с причёской, на которую ушло, как я потом узнала, два часа и полбаллона лака. Она посмотрела на корзинку, потом на меня, и я заметила, что улыбка у неё не успела дойти до глаз...