Нинка Сорокина проснулась от грохота. Не от того грохота, к которому привыкла за тридцать семь лет жизни в панельной пятиэтажке – не от соседского перфоратора, не от хлопанья подъездной двери, даже не от Колькиного мотоцикла, который тот заводил каждое утро под окнами, будто собирался на войну. Нет. Это был другой грохот – короткий, глухой, с металлическим позвякиванием. Будто кто-то уронил мешок картошки на жестяной таз. Нина Васильевна – а ей было шестьдесят восемь, и звали её давно уже не Нинкой,...