Когда я вспоминаю тот день в загсе, перед глазами почему‑то не белое платье, а Сережины ладони. Теплые, чуть влажные, он сжимал мои пальцы, будто боялся, что я передумаю. Я тогда думала: вот он, мой человек, опора. Не замечала, как в стороне, на стуле у стены, сидит его мать и смотрит так, словно у нее отнимают не просто сына, а какую‑то вещь, принадлежащую только ей. После росписи она меня даже поцеловала в щеку. — Настенька, теперь ты моя доченька, — сказала, пахнущая дорогими духами с резким сладким шлейфом...