Луша устроилась на подоконнике с видом философа, наблюдающего за суетой мира, Троша спал с таким выражением, будто ему уже трижды отказали в паштете, а я, Пинкивинка, делала вид, что вылизываю лапу, хотя на самом деле прислушивалась к каждому шороху за дверью. И вдруг — ключ повернулся раньше обычного. Мы все трое замерли. Кожаная вошла, пахнущая шампунем и ещё чем-то свежим, как первый весенний ветер, и улыбалась так, что даже Троша приоткрыл оба глаза. «Всё, — сказала она, скидывая обувь. — Никаких больше собак...