Письмо пришло на исходе февраля, когда мороз уже не трещал, а выл по-волчьи в печных трубах. Меланья развернула мятый листок, и строчки прыгнули в глаза, как чужие дети с чужого порога: «Я скоро помру, а Ванюшка один останется. Вы ему теперь — единственная родная душа на всем белом свете…» Она смяла бумагу, швырнула в угол и простояла так до темноты. А утром надела тулуп и пошла в Ключи — пешком, через поле, не зная еще, что обратно вернется не одна. Меланья вышла на крыльцо, плотнее запахивая пуховый платок...