Кот сидел под чужой машиной и шипел. Шипение это было хриплое, отчаянное и вовсе не страшное. Так шипят не от злости, а от последней своей кошачьей надежды: авось отступят, авось оставят в покое, авось этот железный прут с сеткой не доберётся до тёплого, живого тела. Мужчина из отлова лежал почти грудью на асфальте, тыкал сеткой под днище синей «Нивы», кряхтел и сердито ругался себе под нос. Двор стоял вокруг полукругом, как стоят люди у чужой беды: близко, чтобы всё видеть, и достаточно далеко, чтобы ни за что не отвечать...

Соседи внизу думали, что Аркадий Львович уехал. Сначала спрашивали у Зинаиды Васильевны с пятого этажа, потом перестали. Из квартиры доносился только шорох тапок по полу и иногда телевизор без звука: Аркадий смотрел его, как смотрят на огонь, без интереса, просто чтобы было что-то перед глазами. Старые настенные часы остановились на двенадцать минут пятого. Аркадий Львович не помнил точно, в какой день они встали, помнил только, что это случилось вскоре после похорон, и он сначала собирался завести, а потом передумал...