Мне было лет двенадцать, когда я впервые осознал, что у музыки есть возраст. Дело было в 1978-м — я сидел у деда на кухне, крутил ручку приёмника «Океан», и вдруг из треска выплыл голос Лещенко: «Мы — дети галактики, но самое главное — мы — дети твои, дорогая Земля!» Я замер. Не потому что понял что-то про космос — я просто почувствовал, что эта песня не похожа на всё, что звучало до неё. А потом, в том же году, из того же приёмника полилась Пугачёва, Толкунова, «Песняры» — каждый со своим миром, со своей интонацией...