— Петр Ильич, ты бы хоть занавески открыл, — голос соседки, бабы Маши, звучал приглушенно, пробиваясь сквозь вату оконных рам, проклеенных на зиму бумагой. — Третий день хожу мимо — как склеп у тебя. Живой ли? Петр, сидевший на крыльце и точивший старый охотничий нож о брусок, даже не поднял головы. Вжик-вжик. Мерный, успокаивающий звук. — Живой, Мария, живой. Чего мне сделается? — буркнул он наконец, сдувая металлическую пыль с лезвия. — А занавески… К чему? Солнце нынче скупое, а на грязь смотреть тошно...