Григорий Ермолов в двадцать шесть лет был уже вполне сформировавшейся личностью — ленивой, праздной и, по мнению деревенских, совершенно безнадёжной. Рос он без отца, с матерью. Отец погиб на лесоповале, когда Гришке было десять, и с тех пор вся тяжесть легла на женские плечи...

Касьянов молчал, отпираться было бессмысленно. — Ты не Куприянов, — продолжал третий. — Куприянов был ниже ростом, и у него не было такого шрама. Он указал на шею Касьянова. Тонкий белый рубец, след от осколка. Касьянов получил его под Берлином. Этот шрам — сорок пятый год, берлинская операция. Куприянов погиб в сорок четвёртом, он не мог быть под Берлином. Касьянов понял: его раскрыли. Он оценил расклад. Трое в комнате, минимум один за дверью. Оружия при нём нет, обыскали на входе. Шансов почти не было, но «почти» не значит «совсем»...